Время умирать. Рязань, год 1237 [СИ] - Николай Александрович Баранов

помалу угасал. Татарский посол уже улегся на сложенные на столе руки и сладко спал. Его воины тоже начали клевать носами. Один из них, с ухватками командира — видно, десятник — который пил совсем немного и оставшийся до сих пор довольно бодрым, подошел к Осалуку, тоже изрядно набравшемуся, и спросил у него что-то по-своему. Половец кивнул, с трудом поднялся из-за стола, пошатываясь, подошел к Ратьше, спросил:

— Татары спать просятся. Спрашивают, где им лечь.

Памятуя, что случилось с дворовой девкой, Ратислав кликнул воев, из своих, из Крепи. Велел им отвести татар спать в людскую. Степняки аккуратно, почти нежно вытащили из-за стола своего начальника и на руках отнесли его в назначенное им для ночлега место.

На следующий день тронулись в путь, когда уж совсем рассвело. Никто не торопился — вчерашний пир давал о себе знать. Позавтракали, опрокинули по паре чаш медовухи. После того и выехали. Дождавшись, когда отряд с обозом вытянется из крепости, Ратьша подошел к стоящей в сторонке Мелании.

— Слушай мамка. Слушай внимательно. Не знаю, удастся ли еще сюда вернуться — война грядет. Послал, правда, князь Юрий сына своего на переговоры с татарами, вот только вряд ли толк в том будет. Потому попервости оборужи пешцов, которых мы должны в войско княжье выставить, и отправь их в Рязань. Кого исполчать, кого над ними старшим ставить — сама знаешь.

Мелания кивнула.

— Дальше, — продолжал боярин. — Раздай оставшееся оружие мужикам из усадьбы и села. Из деревень моих. Пусть настороже пребывают. В готовности в крепости укрыться. Кто знает, может мелкие татарские отряды как-то через засеки просочатся. Да и лихие люди под это дело могут начать шалить. Но ежели поляжем мы на засечной черте, и татары сюда прорвутся, в Крепи не затворяйтесь — не отсидитесь. Много их. Крепость наша им на один зуб. Сгинете зря.

Мамка прикрыла рот ладонью, горестно покачала головой, сказала с протяжным всхлипом:

— Неужто так страшно все, Ратиславушка?

— Страшно, родная. Так страшно, что никогда такого еще не бывало. Потому, собери и упакуй все ценное. И смердам в селе и деревнях скажи. Как станет ясно, что не удержали мы поганых, собирайте скарб, скотину и уходите вниз по Проне. В наших лесах спрятаться не получится — редковаты, потому добирайтесь до Оки и хоронитесь на ее левобережье. Там есть где укрыться. Еды с собой берите побольше — кто знает, сколько отсиживаться придется.

— Так может нам в Рязань лучше податься, родимец? — перебила Мелания. — Места там много, стены крепкие.

— Мыслю, не устоит и Рязань, — покачал головой Ратислав. — Они Биляр Булгарский в две недели взяли. Нет. За Оку уходите. Мужичков оружных, которые захотят за землю родную постоять, можешь туда отпустить. Но, помни — почти на верную смерть их отправишь. Так вот, ежели реки к тому времени еще не встанут, на лодьях плывите. Но, то вряд ли: рекам свободными быть дней пять еще, много — неделю. А мы только в пути дней пять будем. Потом переговоры. Воевать татары начнут дней через десять, не раньше. Так что реки точно встанут. И снег уж ляжет. Потому сани готовьте. И не тяните: татары быстро скачут, догнать могут вас со скотиной да с обозом. Я постараюсь гонца прислать, упредить, когда совсем все плохо станет. Может даже сам смогу заскочить. Но, кто знает, получится ли? Война…

Ратислав помолчал. Окинул взглядом Меланию, сжавшуюся, ставшую словно меньше ростом, с блестящими от слез глазами.

— Не горюй, мамка. Сделаешь все, как я сказал, так может, и свидимся еще.

— Да что ты, Ратиславушка, о нас-то. Мы укроемся, схоронимся. Ты-то как?

— Ничего, — вымучил Ратислав улыбку. — Ты ж знаешь, я заговоренный. Ништо со мной не случится. Себя сбереги и людей. И давай прощаться, мамка — наши уж далеко отъехали.

Ключница уткнулась лицом в медвежий мех налатника на груди Ратьши, затряслась от рыданий.

— Ничего, мамка. Ничего. Хорошо все будет. Не плачь.

Мелания отстранилась, утерла глаза кончиком платка. Остро глянула на боярина.

— Оберег на тебе ли?

— На мне. Он всегда на мне.

— Вот и ладно, — прерывисто вздохнула мамка. — Не снимай его теперь ни на миг.

— Ладно, — кивнул Ратьша. — Не буду. Пора мне.

Мелания долгим запоминающим взглядом посмотрела на Ратислава, погладила его по плечу, кивнула.

— Ступай, княжич.

Ратьша открыл уже, было, рот, чтобы привычно возразить против такого титулования, но смолчал. Расцеловал мамку в мокрые от слез щеки, развернулся, вскочил на Буяна и двинулся на выезд из крепости. У ворот оглянулся. Мамка стояла на том же месте, глядя ему в след. Потерявшая свою обычную уверенность, вся какая-то жалкая. Боярин прощально взмахнул рукой и дал шпоры жеребцу.

Догнал отряд уже на лесной дороге. Поравнялся с князьями, ехавшими теперь вместе, словно и не пробегала меж Романом и Федором черная кошка. Олег, глянул вопрошающе на побратима: все ли ладно? Ратислав успокаивающе кивнул: хорошо все. Ехали молча. Говорить не хотелось — язык сушило похмеле. Погода испортилась. Солнце закрыли серые мутные облака, поднялся резкий пронизывающий ветер, несущий редкие сухие снежинки. К середине дня снег усилился, и скоро его насыпало столько, что он полностью покрыл замерзшую дорожную грязь. Хотя, особо сильные порывы ветра иногда сдували порошу с дороги, вновь являя глазам черные тележные колеи. Под копытами легкий сухой снег тоже разлетался в стороны, так что за отрядом тянулась черная полоса обнажившейся ледяной грязи, впрочем, быстро исчезающая, заметаемая поземкой.

На ночлег остановились засветло: метель все усиливалась. Ночевали в придорожной деревеньке в пять дворов. Селить татар отдельно Ратислав поопасался, в чем его поддержал и князь Роман. Потому на ночлег их определили вместе с тремя десятками гридней. Ужин готовили из своих запасов: для жителей деревеньки накормить почти две сотни здоровых мужиков было бы слишком накладно. Лошадям тоже задали овса из телег. У местных взяли только сена для татарских лошадок, которые к овсу оказались, не приучены.

До Черного леса добирались три дня: и день короток и телеги шли не быстро. Воинский лагерь здесь стал заметно больше, по сравнению с тем, который Ратислав покидал, увозя в Рязань татарское посольство. Заночевали здесь в лагере. Поутру вошли в лес, миновали засечную черту. За день пройти его не успели. Пришлось ночевать в небольшом овражке, укрывающем от холодного ветра. Спать улеглись в наскоро сооруженных из лапника шалашах, постелив на землю тот же лапник и укрывшись овчинами. Татары такой ночлег перенесли легко, без какого-то недовольства. Поутру на лошадей сели бодрыми, выспавшимися. Видно привычны